Л.Н.Гумилев. Некоторые вопросы истории хуннов
Некоторые вопросы истории хуннов
Лев Николаевич Гумилев
Опубликовано в журнале "Вестник древней
истории" 1960, No 4 (74)
Проблема тождества азиатских хунну III в. до н.э.
и европейских гуннов IV-V вв. н.э. в течение 200 лет
считалась нерешенной в европейской исторической
науке. В свое время К. Иностранцев, исследуя эту
проблему, пришел к выводам, которые имеют
основополагающее значение и сейчас.
1. "Кочевавший к северу от Китая... народ хунну
образовался из усилившегося турецкого
(тюркского. - Л.Г.) рода. Значительная часть
подчиненных племен состояла тоже из турков,
хотя... в состав государства входили другие
племена, как то: монгольские, тунгузские,
корейские и тибетские".
2. "После распадения государства на две части
(вызванного скорее политическими и культурными
причинами, чем этническим различием...) северные
хунну не могли сохранить самостоятельность, и
часть их выселилась на запад... Хунну прошли...
через Дзунгарию и Киргизские степи и вступили в
Восточную Европу во второй половине IV в.".
3. "В Северо-Западной Азии и в Восточной
Европе турки хунну, или гунну, столкнулись с
другими племенами. Прежде всего на их пути стояли
племена финские. Чем далее двигались гунны, тем
более редел среди них турецкий элемент. Весьма
вероятно, что между подданными Модэ и Аттилы было
мало общего. Однако нам кажется несомненным, что
вторжение грозных завоевателей IV-V вв. находится
в связи и вызвано переворотами на крайних
восточных пределах Азии" [1].
Эту точку зрения оспаривал 20 лет спустя
американский историк Отто Мэнчен-Хелфен [2], который
сформулировал следующие три положения: 1) теория,
согласно которой гунны (Huns) самостоятельно
пришли с Дальнего Востока, не может быть
поддержана ни прямыми, ни косвенными письменными
или археологическими доказательствами; 2) нет
доказательств того, что гунны и хунны (Hsiung-nu)
говорили на одном языке; 3) искусство гуннов,
насколько оно известно, коренным образом отлично
от искусства хунну (Там же. С. 243).
Эти соображения, несмотря на огромную эрудицию
автора в исследуемом им вопросе, не могут быть,
однако, приняты. Они заставили нас еще раз
вернуться к этой проблеме и попытаться внести
необходимые уточнения, позволяющие, как нам
кажется, более верно установить ход событий. О.
Мэнчен-Хелфен справедливо указывает, что
лингвистических данных для отождествления хунну
и гуннов нет, так как язык тех и других нам
неизвестен. Сиратори [3] и Пельо [4] нашли в уцелевших словах
хуннского языка много монгольских элементов, но
тот же Пельо нашел турчизмы в языке сяньби. Это
только указывает на то, что в ту отдаленную эпоху
тюркский и монгольский языки стояли близко друг
к другу, и оба народа заимствовали друг у друга
слова, на что указали уже Кастреп [5], Рамстед [6] и в наше время Лигети [7]. Надо заметить,
однако, что единственная уцелевшая хуннская
фраза прочитана Аристовым как тюркская, а ведь
строй языка значит больше, чем отдельные слова [8].
О. Мэнчен-Хелфен, пренебрегая этим фактом,
отвергает гипотезу В. Бартольда, что потомком
хуннского языка в Европе является чувашский [9], не предлагая
взамен ничего. Но скепсис его не оправдан.
Исследованием Б.А. Серебренникова доказывается,
что в тюркской струе чувашского языка
прослеживаются тюрко-монгольские параллели от
времени более древнего, чем вторжение Батыя,
показывающие, что тюркоязычные предки чувашей
жили около Байкала [10].
Эти работы не могли быть известны
Мэнчен-Хелфену, когда он писал свои статьи, но они
обращают один из его наиболее острых доводов
против него самого.
Гораздо серьезнее возражения О. Мэнчен-Хелфена
по линии исторической критики нарративных
источников. Хирт строил доказательство
тождественности гуннов и хунну на тексте Вэйшу,
сообщающем о завоевании страны Судэ народом
хуни. При этом под Судэ понималась страна алан,
под хуни - хунны, они же гунны [11]. О. Мэнчен-Хелфен убедительно
показывает, что Судэ - это Согд, а хуни не могут
быть хуннами. Он предполагает, что хуни - это
эфталиты, отдавая дань отождествлению эфталитов
с хионитами [12].
Относительно слабости аргумента, основанного на
ложном понимании топонима Судэ, Мэнчен-Хелфен,
безусловно, прав. Затем в качестве очень сильного
аргумента против миграции хуннов на запад
Мэнчен-Хелфен выдвигает тот факт, что гунны (Huns)
появились в Причерноморье до середины II в. н.э. [13] Чтобы доказать
невозможность переселения гуннов, он
опровергает гипотезу Хирта о том, что это были
остатки войск Чжи-чжи шаньюя, разгромленные в 36 г.
до н.э. И тут он также полностью прав. Однако
Мэнчен-Хелфен упускает из виду правильную дату
ухода хуннов на запад - 50-е годы II в. н.э. [14]; все
приведенные им возражения недействительны.
На точку зрения Мэнчен-Хелфена в нашей науке
откликнулся А.Н. Бернштам весьма краткой и
неубедительной фразой: "Отто Мэнчен-Хелфен не
учитывает этническую и культурную трансформацию
гуннских племен, которые в процессе своего
переселения, естественно, изменяли свой облик.
Следует только вспомнить их путь и тот факт, что
они прошли этот путь минимум за пять столетий (с
середины I в. до н.э. до второй половины IV в. н.э.)"
[15]. Но именно
эту дату Мэнчен-Хелфен отверг, к тому же в
советской науке также доказано, что небольшой
отряд Чжи-чжи шаньюя (всего 3000 чел.) был полностью
уничтожен в Таласской долине в 36 г. до н.э. и
никакого влияния на Среднюю Азию не оказал [16]. Вместе с тем
А.Н. Бернштам несколько ниже солидаризируется с
Отто Мэнчен-Хелфеном: "Считаем необходимым
подчеркнуть характерное указание на то, что
какая-то часть западных гуннов возникла
непосредственно на европейской почве, т.е.
автохтонно". (Ук. соч. С. 138.) Таким образом, по
мнению А.Н. Бернштама, гунны имели двойное
происхождение - предположение, которое Бернштам
не раз®яснил и не доказал. А.Н. Бернштаму
возразили Л.Р. Кызласов и Н.Я. Мерперт в рецензии
на его книгу [17],
указав, что ядро гуннов было
центральноазиатского происхождения, признавая
тем самым факт переселения. Однако в краткой
рецензии они не привели аргументации и не
развили своей концепции так, чтобы она исключала
противоположную. Вполне солидаризируясь с
Кызласовым и Мерпертом, я считаю целесообразным
дать разбор событий хуннской истории, с тем чтобы
показать невозможность полемики негативными
аргументами.
Этнографические возражения О. Мэнчен-Хелфена
сводятся к следующему: гунны были безбороды, так
как выщипывали себе бороды (ссылка на Аммиана
Марцеллина), а хунны бородаты и носаты (ук. соч., с.
235); это верно, но разве европейцы не меняли моды
на ношение бороды и бритье? Почему же отказывать
в этом хуннам? Хунны, по мнению Мэнчен-Хелфена,
носили косы, а гунны носили волосы, "аккуратно
подстриженные в кружок" (ссылка на Приска. - Там
же. С. 237.) Однако косы носили только тоба, что и
отличало их от прочих племен настолько, что им
даже была дана кличка "косоплеты". Хунны
носили волосы на пробор, аккуратно подстригая их
в кружок, что видно на бляхах из Ноин-улы, где эта
"прическа" украшает голову антропоморфного
быка [18]. Далее,
Мэнчен-Хелфен отмечает обычай гуннов убивать
стариков, которого не было у хуннов (но такие
обычаи могут и возникать), и обычай деформации
черепа (ссылка на Сидония), который у хуннов также
не отмечен. Между тем Г.Ф .Дебец указывает именно
на краниологическую близость могильников
Венгрии и Забайкалья, считая, что те и другие
принадлежат палеосибирской расе [19].
Последняя группа возражений Мэнчен-Хелфена -
свидетельства археологии: он устанавливает
археологическую близость гуннов с сарматами (ук.
соч., с. 239), что более чем естественно, так как
кочевники-гунны могли награбить вещи у
побежденных ими алан. Далее, Мэнчен-Хелфен
указывает, что европейские вещи, приписанные
гуннам, отличны от азиатских вещей, связанных с
хуннами, и в этом видит основание для того, чтобы
отвергнуть идентичность хунну и гуннов (ук. соч.,
с. 243). Действительно, в Ордосе для хуннов работали
одни мастера, а в Паннонии для гуннов другие. Но
это различие - не довод для кочевого племени, не
имеющего собственных ремесленных традиций.
Помимо этого, археология вовсе не так уже
безоговорочно подтверждает тезис несходства
хунну и гуннов. Найденная на Каталаунском поле
ручка жертвенного сосуда свидетельствует о его
близости к бронзовым китайским сосудам,
восходящим по стилю к эпохе Шан. Подобные находки
были сделаны в Венгрии, Силезии, на юге России, в
Горном Алтае, Монголии и Ордосе [20].
Вследствие этого возражения Мэнчен-Хелфена
против идентификации хунну и гуннов оказываются
несостоятельными, хотя поставленная им проблема
- причина несходства тех и других - негативным
анализом не снимается. Хунну и гунны были
действительно не похожи друг на друга, и задача
историка - об®яснить истоки этого несходства, что
можно и должно сделать анализом хода событий,
вплоть до мельчайших, за период I-II вв. н.э.
* * *
Все народы на протяжении своего исторического
существования этнографически меняются, и хунны
не были исключением. Их связная история может
быть восстановлена с III в. до н.э., когда шаньюй
Модэ осуществил превращение конфедерации 24
родов в степную державу (Гумилев. Хунну. С. 71-84). Но
и тогда родовой строй остался социальной основой
державы Хунну, и это положение
законсервировалось до подчинения хуннов империи
Хань в середине I в. до н.э. (там же, с. 195). В эту
эпоху сложился и развился тот облик хуннской
культуры, который О. Мэнчен-Хелфен считает для
нее характерным. Действительно, общество хуннов
достигло относительно высокой степени развития;
структура управления была сложной и вместе с тем
гибкой; искусство - разнообразным, так как оно
впитывало в себя постороннее влияние [21]; земледелие
широко распространилось, и потребность в хлебе
стала регулярной; общение с Китаем было тесным и
плодотворным, что выражалось в стремлении
установить торговлю, которая позволила
отказаться от грабительских набегов
("Хунну". С. 89-91). Но полувековое подчинение
Китаю нанесло этой системе непоправимый ущерб.
Хозяйство хуннов не могло выдержать китайской
конкуренции. Как только китайские хлеб, шелк и
другие изделия потекли в Степь, хуннское
земледелие и ремесло уступили место разведению
скота и добыванию мехов на продажу (там же. С. 194).
Молодые хунны получили возможность служить в
китайских пограничных войсках, что уводило их от
родового быта. Аристократы начали соприкасаться
с китайским образованием и усваивать у ханьских
пограничных чиновников стяжательство и
наклонность к произволу. Так создались
предпосылки для разложения родового строя, в
условиях которого продолжала жить основная
масса хуннского народа.
Переворот в Китае, произведенный Ван Маном, и
последовавшая за этим гражданская война вернули
хуннам свободу, но совершенно разрушили
экономический симбиоз Степи и Китая. Хуннам
снова пришлось набегами добывать продукты
земледелия и ремесла, к которым они успели
привыкнуть. Разоренный Китай не мог без ущерба
для себя удовлетворить их потребности, и война в I
в. н.э. приняла более жестокие формы, чем до тех
пор. Династия Хоу-Хань, приняв власть над
разоренной в минувшей внутренней войне страной,
не могла сдержать хуннского напора, но в самом
Хунну начался процесс распадения, который спас
Китай. Еще раньше среди хуннов наметились два
течения, породившие две враждебные группировки:
ближайшее окружение шаньюев из принцев крови,
фаворитов и китайских перебежчиков, вроде Вэй
Люя и Ли Лина ("Хунну". С. 146-148; 155), и родовые
князья, как, например, Ли-ву, Гуси, Хючжуй, Югянь и
др. (Там же. С. 148-149.) Условно их можно назвать:
первую - "придворной" и вторую -
"старохуннской" партиями. Одна вбирала
иноземную культуру, которая несла собственные
традиции; борьба "партий" привела Хунну к
крушению в 53-50 гг. до н.э. Во главе возрожденного
Хунну стали наследники бывшей "придворной"
партии, шаньюй Хянь и Юй. Следовательно, глава
потомков "старохуннов" царевич Би оказался
в оппозиции и, спасая жизнь, откочевал в Китай со
своими сторонниками в 48 г. н.э. С этого времени у
хуннов началось интенсивное разложение родового
строя.
До сих пор единицей в хуннском обществе был род,
выступавший во внутренних войнах как монолит.
Теперь члены одного и того же рода оказывались на
юге и на севере и должны были бороться друг с
другом. Война, начавшаяся в 48 г., протянулась до 93
г., причем между сторонами шел непрерывный обмен
населением. Разве можно задержать кочевника в
степи?
Однако это деление хуннов было не случайным
фактом ("Хунну". С. 213-216). Вокруг Би собираются
бывшие сторонники "оппозиции", поборники
родового быта, наиболее консервативные элементы
хуннского общества. Поскольку Китай не
вмешивается в их внутреннюю жизнь, они согласны
сносить китайское господство.
Но жизнь внутри рода тяжела и бесперспективна
для энергичных молодых людей, дальних
родственников. Несмотря на свои личные качества,
они не могут выдвинуться, так как все высшие
должности даются по старшинству. Таким удальцам
нечего делать в Южном Хунну, где предел их
мечтаний - место дружинника у старого князька или
вестового у китайского пристава. Удальцу нужны
просторы, военная добыча и военные почести - он
едет на север и воюет за "господство над
народами".
Под властью северных шаньюев скапливается весь
авантюристический элемент и огромная масса
инертного населения, кочующего на привычных
зимовках и летовках. В новой державе родовой
строй не нужен; больше того, он ей вреден.
Общественная активность упала настолько, что с
помощью кучки удальцов можно направлять
лишенную родовой организации массу. Родовая
держава медленно трансформируется в орду.
Раскол облегчил этот процесс. На юг ушли
почтенные старцы и почтительные отроки, носители
традиций и любители благообразия. Своим уходом
они развязали руки воинственным элементам
племени. Что из этого могло получиться?
Во-первых, держава северных хунну из родовой
превратилась в антиродовую и, следовательно,
поборники родового быта - южные хунну, ухуани,
сяньби - стали заклятыми врагами северных хуннов,
более ожесточенными, чем сами китайцы. Возникла
борьба между двумя системами: родовым строем и
военной демократией [22]. Во-вторых, среди удальцов,
окруживших северного шаньюя, должна была
возникнуть борьба за места и влияние, так как
сдерживающие моральные родовые начала исчезли
вместе с традициями. И отзвуки смут дошли до
китайских историков, хотя подробности остались
неизвестными. В-третьих, массы хотели мирной
жизни, и опора на них была ненадежна. Меняя
господ, они ничего не выигрывали и не теряли, для
них не было смысла держаться за шаньюев. Поэтому
в решающий момент они отказали в поддержке
шаньюям, и это обусловило разгром северных хунну
в 93 г.
Однако удальцов, составляющих силу северных
хунну, можно было перебить, а не победить.
Перебить их не удалось, они ушли на запад, и
потомки их, придя в Европу, сделали имя
"гунны" синонимом насилия и разбоя.
Нет нужды прослеживать всю историю гибели
Северного Хунну, но важно отметить, что это
государство сопротивлялось Китаю и сяньбийцам
не до 93 г. н.э., а до 155 г., когда окончательный удар
был нанесен сяньбийским вождем Таншихаем
("Хунну" С. 237). Вслед за этим в 160 г.
встречается первое упоминание о гуннах в
Восточной Европе. Следовательно, весь переход от
Тарбагатая до Волги произошел за два-три года. А
это значит, что 2 600 км по прямой были пройдены
примерно за 1 000 дней, т.е. по 26 км ежедневно в
продолжение трех лет. Совершенно очевидно, что
нормальная перекочевка на телегах, запряженных
волами, в этот срок не могла быть осуществлена. К
тому же надо учесть, что хунны должны были вести
арьергардные бои с преследующим противником. Но
именно эта деталь дает возможность понять
событие. Сяньбийцы не могли не настичь обозы и,
видимо, отбили их, пленив стариков и детей. Воины
и частично их жены, бросив все на произвол судьбы,
верхом оторвались от преследователей и
потерялись в степях около Урала. В этих просторах
изловить конный отряд, твердо решивший не
сдаваться, практически было невозможно, и сяньби
повернули назад, сочтя свою задачу выполненной.
Предлагаемое решение проблемы сопоставления
западных и восточных источников является
интерполяцией, но все дальнейшее подтверждает
вывод, построенный на расчете [23].
Согласно нашей реконструкции хода событий, не
все хунны ушли из своей родной степи.
"Малосильные", которые не в состоянии были
следовать за ним (т.е. северным шаньюем), остались
в количестве 200 тыс. чел. в области "от Усуни на
северо-запад" и "к северу от Кучи" [24]. Этим данным
соответствует район Западного Тарбагатая и
бассейна Иртыша [25].
Позднее, видимо, они продвинулись на юг до р. Или.
Юебаньцы были кочевым народом с привычками,
обычными для кочевников, но отличались
удивительной чистоплотностью. Они мылись по три
раза в день и только после этого принимались за
еду [26]. Что же,
"малосильным" хуннам было у кого
заимствовать культурные навыки: Согдиана была
рядом. К сожалению, история их до V в. совершенно
неизвестна.
Помогает историческая география: на карте
эпохи Санго (220-280 гг.) все Семиречье принадлежит
усуням, на карте эпохи Цзинь усуни локализуются в
горах около оз. Иссык-Куль и в верховьях р. Или [27]. Карта
составлена до 304 г., поэтому мы вправе сделать
заключение, что в конце III в. "малосильные"
хунны с Иртыша переместились в Семиречье и
оказались достаточно мощными для того, чтобы
загнать усуней в горы. В конце V в. Юебань была
покорена телесцами, основавшими на ее месте
ханство Гаогюй.
С 155 г., когда северные хунны оторвались от
победоносных сяньбийцев на берегах Волги, до 350
г., когда гунны начали упорную борьбу с аланами,
их история совершенно неизвестна.
Первое упоминание племени "гунн" в
Восточной Европе имеется у Дионисия Периегета,
писавшего около 160 г., но Мэнчен-Хелфен отводит
этот довод, считая, что тут описка переписчика [28]. Сведения же
Аммиана Марцеллина и Иордана относятся уже к IV в.
Что же делали хунны в продолжении 200 лет? Их
тесное взаимодействие с окружающими племенами
было неизбежно, тем более что у них, естественно,
должно было не хватать женщин. Не каждая же
хуннка могла выдержать 2000-верстный переход в
седле!
Обратимся к литературным источникам. По
сообщению Иордана, гунны - народ, возникший от
сочетания скифских ведьм, изгнанных готским
королем Филимером, и "нечистых духов",
скитавшихся в пустыне. Самое вероятное
предположение, что под "нечистыми духами"
понимались пришлые кочевники, искавшие жен среди
местного населения.
Против такого понимания источника Отто
Мэнчен-Хелфен возражает в другой статье о
происхождении гуннов. Сведение Иордана он
считает списанным из христианских и
позднеиудейских легенд и в доказательство
приводит много аналогий [29]. Однако можно возразить, что
эта гипотеза родилась у древних авторов для
об®яснения таких уклонений от нормы, которые им
представлялись чудовищными. (Там же. С. 246.) Равным
образом представлялись чудовищами гунны готам,
чего не могло бы быть, если бы гунны жили по
соседству с готами: тогда к ним успели бы
привыкнуть.
Таким образом, тезис К.А. Иностранцева о широкой
метизации пришлого, тюркского, и местного,
угорского, элементов, при нашей реконструкции
хода событий подтверждается, а это об®ясняет
проблему несходства хунну и гуннов.
Но не только факт смешения об®ясняет нам то, что
быт и строй хунну и гуннов были весьма непохожи.
Уже после разделения державы в 48 г. на севере
скапливался активный элемент, терявший родовые
традиции и приобретавший за счет этого навыки
военного дела. На запад в 155-158 гг. ушли только
наиболее крепкие и отчаянные вояки, покинув на
родине тех, для кого седло не могло стать родной
юртой. Это был процесс отбора, который повел к
упрощению быта и одичанию, чему способствовала
крайняя бедность, постигшая беглецов. Все это
определило изменение этнографического облика
народа. В то же время были утеряны высокие формы
общественной организации и институт
наследственной власти.
Итак, мы видим, что на поставленный
Мэнчен-Хелфеном вопрос: были ли гунны хуннами, -
нельзя ответить ни да, ни нет. Перешедшая в Европу
часть хуннов была группой, сложившейся в
результате естественного отбора, и эта группа
унаследовала далеко не все стороны культуры
азиатских хуннов. Она вынесла только военные
навыки и развила их. Затем сделала свое дело
метизация и, наконец, соседство с новыми
культурными народами. Короче говоря, гунны были в
таком отношении к хуннам, как американцы к
англичанам или, еще точнее, мексиканцы -
креоло-индейская помесь - к испанцам. Факт же
миграции несомненен, и, более того, именно он
об®ясняет те глубокие различия, которые
образовались между азиатскими культурными
хуннами и их деградировавшей европейской ветвью,
так что для сомнений Отто Мэнчен-Хелфена не
остается места.
- Примечания
[1] Иностранцев
К.А. Хунну и гунны // Тр. туркологического
семинария. Т. I. Л., 1926. С. 181-119.
[2] Maenchen-Heifen О. The
Huns and the Hsiung-nu // Byzantion. American Series, III. T. XVII (1945). P. 222-243.
[3] Sciratori K. Uber die
Sprache der Hiungnu und der Tunghu-Stamme. Bulletin de l'Academie Imperiale des Sciences
de S.-Petersbourg. V Serie. Bd. XVII. N2 (отдельный оттиск). SPb., 1902.
[4] Grousset ъ. Histoire de
l'Extreme Orient. P., 1929. P. 207.
[5] Casfren M.A.
Ethnologische Vorlesungen uber die altaischen Volker. SPb., 1857. S. 35-36.
[6] ъamstedt M.G.S. Uber den
Ursprung der turckischeii Sprache. Helsinki, 1937. S. 81-91.
[7] Ligeti L. Mots de
civilisation de Hautee Asie en transcription chinoise // Acta Orientalia. Budapest, 1950.
P. 141-149. Ср.: Гумилев Л.Н. Хунну. М., 1960. С. 49.
[8] Аристов Н.А.
Заметки об этническом составе тюркских племен и
народностей // Живая старина. Т. III-IV. 1896.
[9] Bartold W. 12
Vorlesungen uber die Geschichte der Turken Mittelasiens. B., 1935. S. 30-31.
[10]
Серебренников Б.А. О происхождении чувашского
народа: Сб. статей. Чебоксары, 1957. С. 40-42.
[11] Аристов Н.А.
Ук. соч. С. 293.
[12] Ср. Гумилев
Л.Н. Эфталиты и их соседи в IV в.// ВДИ. 1959. No 1. С. 131-132.
[13] Maenchen-Helfen. Op.
cit. P. 232.
[14] McGovern W. The Early
Empires of Central Asia. L, 1939. P. 307-308.
[15] Бернштам A.H.
Очерки истории гуннов. Л., 1951. С. 117.
[16] Сорокин С.
С. О датировке и толковании Кенкольского
могильника // КСИИМК. Вып. 64. 1956. С. 3-14; Гумилев Л.Н.
Таласская битва 36 г. до н.э. // Исследования по
истории культуры народов Востока: Сб. в честь
акад. И.А. Орбели. С. 161-166.
[17] ВДИ. 1952. No 1.
С. 101-109.
[18] Trever К. Excavation
in northern Mongolia. Leningrad, 1932. Tab. 25.
[19] Дебец Г.Ф.
Палеоантропология СССР. М.; Л., 1948. С. 121-123.
[20] Takats Z.
Catalannischer Hunnenfund und seine ostasiatische Verbindungen // Acta Orientalia... V
(1955). S. 143-173.
[21] Гумилев Л.Н.
Хунну. С. 192; Киселев С.В. Древние города Монголии //
СА. 1957. No 2. С. 91-101.
[22] В Европе
военная демократия уживалась в рамках родового
строя, так как дружины герцогов были
немногочисленны относительно содержавшего их
народа. В степной Азии появились орды, включавшие
в себя все население и организованные как
дружины, что полностью снимало возможность
сохранения родовых отношений. Родовые
конфедерации и орды всегда враждовали между
собой.
[23] Помимо
общих соображений, основанных на учете географии
и исторической стратегии, то, что хунны отступали
именно таким образом, находит неожиданное
подтверждение в материалах палеоантропологии:
"На пути следования гуннов от Селенги до Дуная
остатков палеосибирского типа почти нигде не
найдено, за исключением Алтая" (Дебец Г.Ф. Ук.
соч. С. 123).
[24] Бичурин Н.Я.
(Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в
Средней Азии в древние времена. Т. II. М.; Л., 1950. С.
258-259.
[25]
Грумм-Гржимайло Г.Е. Западная Монголия и
Урянхайский край. Т. II. Л., 1926. С. 136-138.
[26] Бичурин Н.Я.
Ук. соч. Т. II; Mc Govern W. Ор. cit. S. 365.
[27] Бичурин Н.Я.
Ук. соч. Т. III. 1953. Карты.
[28] Maenchen-Helfen О.
The Legend of the Origins of Huns // Byzantion. V. XVII (1945). S. 244-252.
[29] Maenchen-Helfen 0.
The Legend... S. 244-251.
